Беседа с Ириной Ясиной

— Ирина Евгеньевна, наш фонд занимается помощью взрослым людям старше 50 лет. Нам кажется, что эта категория граждан обделена вниманием, что вы об этом думаете? Нуждаются ли взрослые в благотворительности, так же как дети, например?
— Вы знаете, я сама несколько раз занималась благотворительными сборами. Для детей маленьких практически не было случаев, чтобы не нашли и не собрали денег.

Раньше, скажем 15 лет назад, ребенок должен был быть славянской внешности. Тогда еще легче собирать было. То есть, если это кудрявый, светленький с голубыми глазами ангелочек — то все будет. Ну а сейчас, насколько я знаю, уже для всех детей это есть. А для взрослых — всегда тяжело. Взрослые не производят впечатление беспомощности. Когда видят ребенка, котенка — все умиляются, даже самые такие жесткие мужчины, у них взыгрывает отцовское что-то и они ведутся. Это грубое слово, хотя это хорошее направление человеческой души. А взрослые, ну, во-первых взрослых много, больше чем детей. Во-вторых, взрослый должен сам о себе позаботиться, либо родственники какие-то. Это именно потому что взрослых не жалко.

— А как вы думаете, есть какая-то возможность изменить это распространенное мнение в обществе?

— Нет, такой возможности нет, нужно с этим смириться. Но я думаю, что это проблема не исключительно российская. Понимаете, взрослые люди должны быть сами в некотором смысле за себя ответственны. Вот по поводу того, что в той же Южной Корее государство платит полностью за диспансеризацию, и если на диспансеризации выявляется онкология, например, то государство полностью оплачивает это лечение. А если человек от диспансеризации отказался и потом у него уже запущенная стадия той же онкологии, то какую-то часть за свою безответственность он должен платить. И я считаю, что это правильно. Но у нас люди абсолютно безответственны. Даже в советском союзе это было  заведено — раз в год флюорографию делали все.

— Но вот сейчас ситуация немного иная.

—  Да, но государство оплачивает это, а люди все равно не идут. С такой психологией: вот мы не ходим к врачу, а потом спохватываемся, когда уже надо экстренные меры применять. Это неправильно, понимаете?

— Что Вы думаете о динамике роста благотворительности в России в целом?

— Я высокого мнения о динамике роста благотворительности. Очень быстро, очень активно, очень душевно. Если никаких катаклизмов не произойдет, то все будет замечательно. Мы доживем — самое главное.

— Наш фонд реализует программу «Доктор на дом». Пока что это консультации офтальмологов для ограниченных в мобильности москвичей. Доктор приезжает к тем, кто оформляет такую заявку у нас на сайте.

— Инициатива обалденная! Вот если бы еще расширили это, чтобы не только офтальмологи. К маломобильным группам населения даже стоматологи могут выезжать.

— Вы согласны с тем, что это решение проблемы в проблеме? Игнорирование проблем инфраструктуры и дублирование функций государства благотворительными организациями?

— Насчет дублирования функций это серьезный вопрос. Не надейтесь, что если вы перестанете замещать, государство одумается и начнет все это делать. Не будет, поэтому замещайте и старайтесь.

— Расскажите, пожалуйста, про поддержку людей из вашего окружения. Как вам помогают близкие? И кто это? Друзья, родственники?

— Родственников у меня, к сожалению, очень мало. Это папа, дочка и больше никого нет на всем белом свете. Мне помогают друзья. Помогают финансово, помогают тем, что приходят, тем, что мы общаемся. Но главное — финансовая поддержка, чтобы обеспечить достойный уровень жизни любому человеку, а тем более человеку с инвалидностью, который не работает уже — пенсии, конечно, не хватает. У меня она целых 30 тысяч рублей, по российским меркам это много. Прожить на них, ну, очень не просто. Поэтому, спасибо всем за поддержку и за радость.

— Ваша книга «История болезни. В попытках быть счастливой», такое пронзительное и правдивое изложение всего, через что вам пришлось пройти, которое вселяет веру в человечество вообще! Что бы вы могли посоветовать тем,  кто сейчас проходит сложные испытания, кто возможно не читал книги, но будет читать это интервью.

— Во-первых, сменить вопрос «за что?» на вопрос «для чего?». Когда человек спрашивает «за что?» — это ужасно,  это непродуктивно и от этого можно либо обозлиться, либо еще больше впасть в уныние. Понимаете, пока мы недовольны жизнью, она проходит — говорил мне всегда мой замечательный папа и продолжает говорить. И я считаю, что это самое главное пожелание. Потому что, конечно, хочется быть молодым и здоровым и красивым, но так бывает очень редко и не всю жизнь. Поэтому, ну что? Быть недовольным жизнью? Другой не будет. Нужно, какие бы обстоятельства вас не встречали, пытаться радоваться.

— Скажите, Ирина, а вот вопрос «за что?» — он же кому-то адресуется, вы скорей верующий человек, или нет?

— Ну скорей верующий. Да. Я искренне верю в то, что человек задуман не обезьяной. Я не примитивно верующий человек, который думает, что после смерти, если ты верующий, ты продолжишь жить в другом месте, конечно, нет. Умершие живут в памяти людей и «сотвори ему вечную память» — когда поется за упокой — это нормально, чтобы тебя помнило как можно больше людей добрым словом. Это и есть вечная жизнь.

— Расскажите, пожалуйста, про папу. Вот то, что это Евгений Ясин — это повлияло на выбор профессии?

— Ой, я сейчас скажу неприятные может для отца вещи. Я хотела быть историком, но родители — это был конец 70-х годов, сказали: будешь историком, пойдешь работать в школу. А так как я еще училась в школе и не любила ее, это было страшное наказание. И я пошла на экономиста при том, что я совсем не любила никогда то, чем я занималась. И я, слава богу, ни дня в жизни экономистом не работала. Работала журналистом, а сейчас вот уже, когда не работаю, если посмотреть мою библиотеку, книг про экономику у меня нет ни одной, книги про политику все убраны куда-то на последнюю полку, зато книжек по истории у меня — какие хочешь.

— А с чего начинается свобода?   

— Свобода личная начинается с ответственности. Как только ты понимаешь, что слова Вольтера: «Моя свобода кончается там, где начинается свобода другого» — это истина. Но конечно, внутренняя свобода человека ограничивается, если угодно, десятью заповедями и их достаточно. Ничего другого не надо. И уважением к другим, как максимум. Потому что свобода не есть вольность. В России это не всегда понимают. Свободы, как беспредела и как безнаказанности, для меня не существует. Свобода определяется внутренним состоянием человека. Да-да, нет-нет. Тут не бывает половины: тут я свободен, а тут я ограничен. Не верю в это. Душа сама знает свои границы, но эти границы не есть ограничения в чем-то необходимом, это границы которые ты сам себе ставишь, чтобы никого не обидеть.

— Вернемся к теме фонда. Скажите, пожалуйста, что еще мы могли бы сделать для людей, ограниченных в мобильности? Что могут сделать и фонды и просто частные люди? Вот я конкретно, например, что я могу сделать? Обращать внимание, есть ли, например, в подъезде пандус и если нет — звонить в управу?

— Да, конечно. Главное, что можно делать: просто обращать внимание. Ну и спросить их самих, что им  нужно. У меня был случай, когда я влезла с советами в жизнь семьи, которая в моих советах не нуждалась и мне достаточно жестко сказали  «а зачем»? Вот ты придумала, что нам это надо, а нам не надо. Поэтому сначала спрашивайте у людей, а потом уже смотрите, что вы можете сделать из того, о чем они мечтают.

 

Фотография — www.hbr-russia.ru